В Саккаре большая часть того, ради чего ты приехал, находится не перед глазами, а под ногами. На поверхности — светлый камень, очертания пирамид, низкие стены и широкие промежутки пустой земли. Но эта пустота обманчива: здесь, у древнего Мемфиса, на протяжении тысячелетий устраивали погребения, прокладывали коридоры, высекали подземные помещения. Одно поколение уходило, другое занимало место поблизости, и под видимым пейзажем постепенно возникал другой — гораздо более тесный и населённый. Путешествуя по Саккаре, всё время перемещаешься между этими двумя пространствами. Наверху взгляд свободно уходит к горизонту; внизу весь мир сужается до нескольких шагов, саркофага и исписанной стены.

Главный ориентир на плато — ступенчатая пирамида Джосера, построенная в 27-м веке до н. э. Её шесть уступов поднимаются над окружающими сооружениями с такой ясностью, словно сама форма объясняет своё назначение: вот земля, вот ступени над ней, вот направление вверх. Рядом расположены дворы и каменные подобия святилищ, связанные с праздником обновления царской силы. То, что при жизни государя было событием, здесь превращалось в постоянно доступную возможность. Временные праздничные постройки получили долговечные каменные подобия, чтобы царь мог снова и снова возвращаться к полноте своих сил, не считаясь с тем, что его земное царствование уже закончилось.

Пирамида Униса находится неподалёку, однако после Джосера её легко недооценить. Снаружи она выглядит разрушенным каменистым холмом: почти исчезла правильная геометрия, утрачена большая часть облицовки. Унис, последний царь 5-й династии, жил в 24-м веке до н. э., спустя несколько столетий после Джосера. Его усыпальница значительно скромнее знаменитой соседки, но главное её отличие скрыто внутри. Здесь впервые среди сохранившихся царских пирамид на стенах внутренних помещений появился большой свод погребальных изречений — то, что сегодня называют «Текстами пирамид». Снаружи время почти стёрло форму здания. Внутри оно оставило слова.

Когда-то к пирамиде вела длинная дорога, соединявшая нижний храм с верхним; её стены украшали рельефы. От этого церемониального пути сохранились лишь части. Теперь самое сильное впечатление производит переход от открытого плато к небольшому входу с северной стороны. Низкий наклонный коридор заставляет согнуться и следить за каждым движением. Пирамида перестаёт быть силуэтом на фоне неба и становится массой камня над головой. Тем неожиданнее пространство в конце прохода: можно наконец выпрямиться, вокруг появляются ровные колонки иероглифов, а наверху — звёзды. Чтобы попасть под это небо, приходится спуститься под землю.

В погребальной камере стоит большой саркофаг из тёмного камня. Возле него светлая алебастровая облицовка воспроизводит рисунок дворцового фасада; на других участках стен теснятся знаки, местами сохранившие синеватую окраску. Звёзды повторяются на наклонных плоскостях потолка. Всё находится близко, почти на расстоянии обычного разговора. Сначала письмо воспринимается как узор: глаз выхватывает птицу, руку, сосуд, очертание животного, затем возвращается к ритму вертикальных колонок. Но достаточно узнать несколько фраз, чтобы поверхность стены изменилась. У знаков появляются адресат и намерение. Они не рассказывают посетителю о заслугах погребённого царя. Они обращаются к нему самому.

«О Унис, ты ушёл не мёртвым — ты ушёл живым», — начинается изречение 213. Дальше царю назначают место на престоле Осириса. Фраза не оставляет промежутка для осторожной надежды: желаемое утверждается как уже совершившееся. Возле каменного вместилища для умершего тела произносится прямое отрицание окончательности смерти. Другие изречения последовательно описывают части царского тела через тела богов: руки, плечи, спина и ноги принадлежат Атуму, лицо — Анубису. Смертного человека словно собирают заново, не оставляя ни одной части без божественной опоры. Здесь не стремятся избавиться от тела как от ненужной оболочки. Напротив, его необходимо сохранить, восстановить и сделать способным к новому существованию.

Отсюда удивительная вещественность этих текстов. В них появляются вода, благовония, пища; рот должен быть открыт, подношение — принято, очищение — совершено. За формулами различимы точные движения: принести, возлить, поднести к лицу. Вещи получают божественные соответствия: подношение может называться оком Хора, а его принятие — возвращать царю целостность и силу. Продолжение жизни требует не только могущественных слов, но и последовательной заботы. Умершего нужно снабдить всем необходимым, вернуть ему способность питаться и двигаться, защитить от опасностей. В этих действиях ещё узнаваемо внимание к беспомощному человеческому телу — хотя результатом должно стать существо, уже не подвластное обычной человеческой участи.

Многие изречения предваряются указанием «слова для произнесения». За каменными колонками стояла звучащая речь, а часть формул восходит к обрядам, существовавшим ещё до Униса. Перенесённые на стены, они должны были сохранять действенность после завершения церемонии. Это не надписи, оставленные в ожидании будущего читателя. Им поручили продолжать действие внутри погребения. Люди уходили, проход закрывали, последний голос затихал, но обращение к царю оставалось вокруг него. В темноте сохранялись требования встать, принять подношения, обрести силу, отправиться в путь. Помещение, предназначенное для неподвижного тела, было заполнено словами движения.

Изречения выводят царя далеко за пределы камеры. Он получает крылья, поднимается в небо, занимает место среди звёзд; его полёт уподобляется полёту сокола. Звёздный потолок после этого трудно считать просто украшением. Он становится зрительным продолжением происходящего в словах. Внизу находится тяжёлый саркофаг, наверху обозначен простор, куда должен выйти его обитатель. Однако путь к бессмертию не всегда изображён спокойным восхождением к благожелательным богам. Иногда царь требует признать его права, иногда угрожает, а иногда его появление вызывает ужас у самих небожителей.

На восточном фронтоне передней камеры записаны изречения 273–274, известные как «Каннибальский гимн». Небо темнеет, звёзды меркнут, боги содрогаются перед царём. Его могущество выражено через страшную трапезу: божественных существ ловят, умерщвляют и готовят для него. Великие предназначены для утренней еды, меньшие — для последующих. «Унис поедает их магическую силу и поглощает их духов». Поглощение становится способом присвоить способности богов, их власть и неисчерпаемую жизнь. Это не основание считать описанное свидетельством реального человеческого пира: действие разворачивается в божественном мире. Но сам образ поражает дерзостью. Человек, чьё тело пришлось укрыть под каменной горой, объявляется существом, которому даже боги служат пищей.

Рядом с этой грозной картиной существует совсем другая. В изречении 249 Унис отождествляется с Нефертумом — цветком лотоса у носа Ра, когда солнечный бог ежедневно выходит из горизонта. После пожирания богов этот образ поражает нежностью. Тот же царь, та же гробница, то же стремление продолжить жизнь — но теперь оно выражено через цветок и близость к дыханию солнца. В нескольких подземных помещениях соседствуют столь разные способы преодолеть смерть: превзойти богов силой, соединить собственное тело с их телами, взлететь соколом, раскрыться цветком навстречу утру. Ни один из этих образов не отменяет остальные.

«Тексты пирамид» и не составляют единого последовательного рассказа. Это собрание формул, ритуальных речений и образов, вновь и вновь обращающихся к одной задаче. Царя питают, защищают, возвращают ему силу, открывают перед ним дороги. При чтении подряд повторы могут утомлять; возле саркофага они воспринимаются иначе. Повторение становится настойчивостью: одной формулы недостаточно, каждую возможность утраты нужно устранить отдельно. Позднее подобные изречения появятся в других царских гробницах, а затем погребальные тексты распространятся и за пределы царского круга. Их наследие продолжится в «Текстах саркофагов» и традиции «Книги мёртвых» — не как очередные издания одного произведения, а как долгая история переработки слов, которым доверяли посмертную судьбу человека.

Обратный путь возвращает всё в прежнюю последовательность: тесный проход, необходимость пригнуться, свет у выхода, открытое плато. Но разрушенная пирамида теперь выглядит иначе. До спуска в ней прежде всего замечаешь утраченное: исчезнувшую облицовку, обвалившуюся кладку, стёртые грани. После — вспоминаешь сохранившееся внутри. Особенно одну фразу из изречения 246: «Твоё имя остаётся среди людей; твоё имя существует среди богов». О второй её части мы ничего не можем проверить. Первая получает простое подтверждение каждый раз, когда кто-нибудь спускается к исписанным стенам и произносит имя Униса.